Бляхер Л.Е. (Хабаровск). Региональные выборы: деполитизация политики

Об особом состоянии, переживаемом российской демократией, писали уже не раз. Модный в середине 90-х термин «транзит», с помощью которого это состояние объясняли, сегодня уже мало кого удовлетворяет. Все более непонятно становится: откуда и куда происходит этот транзит, что именно происходит с обществом в ситуации самого транзита. От того, каков ответ на обозначенные выше вопросы, зависит и интерпретация результатов завершившихся думских выборов, предстоящих президентских. Вариант ответа мы и предлагаем в настоящем докладе. На наш взгляд, термин «транзит» в минимальной степени соответствует тому пути, который проделала страна за последние полтора десятилетия. Транзит предполагает движение из некоторой, достаточно конкретной точки «А» в некую, четко осознаваемую точку «Б». Последнего и не прослеживается применительно к России и, прежде всего, к трансформации политических институтов, самой сферы «политического». Дело не только в том, что осознание и концептуализация финальной точки движения многократно менялась в течение всего периода. Последнее можно было бы интерпретировать в терминах «конкретизации», «уточнения». Дело, скорее, в своеобразии «начальной точки», от которой шло движение, и имманентных характеристик самой трансформируемой системы. В качестве тезиса выдвинем положение, которое и собираемся доказать и развить ниже: Советский Союз в политическом отношении был особым образованием, где сформировалась политика без политического. К этой же точке стремится движение. «Политическое» понимается здесь в традиции М. Вебера как особый «центр управления» обществом. Этот центр обладает механизмами взаимодействия с иными сферами, но жестко отграничен от них. Как показал А. Филиппов, именно этого центра в советском обществе и не существовало.
«Политическое» оказывалось здесь растворенным в других – неполитических – сферах. Однако именно это состояние, на наш взгляд, отвечало сущностному принципу организации социальной системы. Здесь сошлемся на «Русскую систему» Ю.С. Пивоварова.
Со времен монголо-татарского владычества легитимация власти происходила за пределами общества. В Орде властное лицо получало «ярлык на княжение». Свержение монгольского хана не изменил характер взаимодействия власти и общества. В рамках концепции «Москва – третий Рим» сложился еще более дистанцированный механизм легитимации: власть от Бога. В таких условиях власть не нуждается в особых механизмах взаимодействия с обществом. Она, вместе со всем обществом направлена к единой – трансцендентальной – цели. Все, что составляет общество, наделяется смыслом только в том варианте, когда оно устремлено к трансцендентальной цели. В этих условиях власть и начинает пронизывать всю социальную ткань. Становится тотальной.
Советская власть, отвергнув и Бога, и монгольского хана, не отвергла сам принцип дистанцированности власти от общества. Она тоже получала легитимацию за пределами общества – в «объективных законах истории». Новым вариантом «внешней легитимации» власти стала власть от «мирового сообщества», современный вариант «власти от Бога» или от монгольского хана. Здесь и возникло фундаментальное противоречие: для того, чтобы быть самовластной, дистанцированной от общества власти необходимо обладать системой демократических процедур. Соответственно, возникает острая потребность «приручить» демократическую процедуру. Приспособить ее к традициям дистанцированной от общества власти.
Наиболее ярко процесс «приспособления» демократии к российской политической культуре проявился в сфере взаимодействия власти и экономики. Именно здесь был сформирован культурный образец, позволяющий объединить дистанцированную власть и демократическую процедуру. Наиболее существенные элементы этого образца мы предполагаем описать ниже.
Стихийный, практически, не контролируемый государством рынок, сложившийся в начале 90-х годов привел к резкому сокращению поступлений в бюджет. Новое государство, стремящееся обрести дистанцированность через «вхождение в демократическое сообщество государств» не умело собирать налоги. Однако училось оно быстро. В течение 90-х годов возникла и развилась налоговая система. Почти исчезнувшая в начале десятилетия монополия на насилие, вновь возрождается. Каждый из уровней власти, обладающих законодательной инициативой, начинает спешно затыкать дыры в законодательстве.
По мнению части предпринимателей, различные сборы составляли к 1998 году более 100% дохода. Выполнять правовые предписания значило в этих условиях прекращение всякой экономической деятельности. Но дело не только в абсолютной величине налога. Предполагалось, что основной смысл налогов в пополнении бюджетов разных уровней. Но налог выполняет в обществе иную функцию. Он представляет собой сделку по приобретению конкретных благ: личной безопасности, гарантий социального и экономического акта. Объем этих благ, по мнению налогоплательщиков, был неэквивалентен объему налоговых выплат. Ответом на это становится «уход в тень». Там, в рамках неформальных структур предприниматель получал искомые гарантии.
Следование законодательной норме также не гарантирует безопасность экономического агента. Наличие в обществе не вполне соотносящихся между собой уровней законодательства приводит к появлению социальных пространств, которые регулируются противоречащими друг другу правовыми актами. Они, пересекаясь, создают законодательный избыток: ситуацию, когда один и тот же социальный акт регулируется более, чем одной законодательной нормой.
Для граждан, оказывается, невозможно совершить социальный или экономический акт, непопадающий под действие одного из законов. Поскольку для продолжения деятельности необходимо уменьшить часть дохода, изымаемую государством, а сделать это можно, только нарушив закон, потенциально, любой экономический агент оказывается преступником.
Если бы за действием реально следовала санкция, то социально-экономическая деятельность в стране прекратилась. Однако это не происходит. Селективность деятельности контролирующих органов и эпизодичность прямых силовых воздействий приводит к появлению феномена «отсроченной санкции». Власть в лице контролирующего органа знает, и социальный агент признает это знание, что любого участника социально-экономического и политического взаимодействия можно уличить в нарушении законодательной нормы. Даже, если само нарушение не обнаруживается, то приостановка деятельности фирмы на время проверки ведет, как правило, к фатальным для нее последствиям. К столь же фатальным последствиям ведет и обвинение публичного агента в коррупции или еще в чем-нибудь. Не менее важно и то, что агент признает за властью право на такое прекращение. Формируется культурный образец, который можно назвать презумпцией виновности: согласие граждан с тем, что любое их действие может оказаться преступлением, за которым должна последовать санкция. Время и характер этой санкции выбирает власть. Последует санкция или нет, зависит от того, насколько «правильно» ведет себя гражданин или организация в ситуации политического взаимодействия.
Русская власть с большим подозрением относится к возможности ее не избрания. Соответственно, «правильное поведение» связанно с правильным поведением на выборах. Это может быть оказание финансовой или иной поддержки кандидату, связанному с исполнительной властью; это может быть проведение различного рода акций в пользу «хорошего» кандидата за счет предпринимателя, группы лиц и т.д.
Не менее важным является «правильное поведение» гражданина вне выборов. Патерналистские отношения власти и популяции вызывают необходимость для власти постоянно демонстрировать свою заботу о подданных. При этом необходима не любая забота, а только та, которая связана с именем властного лица. Для успешной реализации этих задач необходимы ресурсы. Эти ресурсы и предоставляют предприятия и предприниматели, находящиеся «под санкцией». Таким образом, хотя номинально налоговые сборы недоплачиваются экономическим субъектом, реально они платятся в объеме, превосходящем номинальный уровень. В силу неформальности этого «налогообложения» и отсутствия жестких норм оно и представляет предмет переговоров.
Такая связь приводит к прорастанию политической сферы в экономику, частную жизнь, негосударственную общественную сферу, которая только начала формироваться за реформенные десятилетия. Каждый уровень политической иерархии должен ориентироваться не столько в этой сфере, но в сложнейшей системе местных социально-экономических связей. Он ими уже не столько управляет, сколько является ими. Поскольку политические институты европейской демократии оказываются неспособными организовывать такое политическое бытие, то они начинают замещаться иными. В разные периоды реформ заместить видимые институты стремились различные силы.
В начале 90-х государство была представлено в переговорном процессе коррумпированным чиновником. Население, его экономически активная часть – «крышей». В качестве «крыши» могла выступить криминальная группировка, чиновник, представитель ближайшего семейного и дружеского окружения. Эти и сходные с ними структуры достаточно эффективно умели договориться с властью. Однако к концу 90-х годов эффективность неформальных или криминальных «крыш» снижается. Дело здесь не столько в том, что заработали демократические механизмы принуждения к исполнению законов, сколько в перемещении переговоров на иной уровень. Система демократических институтов стала непреложным фактом, как и деление общества на тех, кто имеет доступ к власти, и тех, кто не участвует в переговорах. Сами же переговоры осуществлялись в двух плоскостях: горизонтальной и вертикальной. В вертикальной плоскости переговоры велись между федеральной и региональной властью. Цель данных переговоров – согласие по поводу распределения полномочий. Инструментом переговоров со стороны федеральной власти были трансферты, направляемые в регион, а со стороны губернаторского корпуса отчисления в федеральный бюджет. Поскольку первоначально механизм презумпции виновности сложился на региональном уровне, то преимущество было на стороне губернаторов. Однако в силу наличия принципа дистанцированности и господства идеологемы «порядка» натиск губернаторского корпуса на федеральный уровень власти имел заданный предел. Только наличие федерального центра сообщало самой губернаторской власти дистанцированный от общества характер.
Другой – горизонтальный – уровень переговоров проходил во властной «домашней группе». В нем участвовали избранные представители бизнеса, «команды» данного политика. Здесь предметом переговоров были гарантии экономического акта, доступ к материальным ресурсам государства на уровне компетенции данного властного лица – федеральном, региональном, муниципальном. Инструментом переговоров выступала «работа» на выборах, вхождение в элитные кланы, связи в вышестоящих уровнях власти, материальные вливания.
Большая часть населения в подобные игры не включалась. По отношению к ней действовала презумпция виновности.Однако и эта ситуация к началу XXI столетия меняется. Наличие демократических институтов совместилось с культурным принципом дистанцированности власти через образец «презумпции виновности». Федеральная власть все менее желает быть участником торга. Столь же мало заинтересованы в горизонтальном переговорном процессе региональные владыки. Укрепившись и выстроив структуру собственной власти, основанную на презумпции виновности, губернаторы перестают нуждаться в «домашней группе». Власть в регионах к 2000 году окончательно становится Русской Властью, безусловной и дистанцированной. Однако мириться со столь сильными региональными властителями не желала центральная власть. Поскольку именно губернаторы поддержали Б. Ельцина и в 1993, и в 1996 году, то наступление на них шло исподволь. Первым шагом стало введение института муниципальных образований, выведенных из непосредственного подчинения региональных властей. Тем самым, программировался конфликт между губернатором и мэром столичного города.Наступление на всевластие глав региональных администраций началось с приходом на пост Президента В. Путина. Введение института Полномочных представителей Президента в Федеральных округах, приведение региональных законодательств в соответствие с федеральным законодательством, изменение способа комплектования Совета Федерации – все это говорит о стремлении центральной власти распространить презумпцию виновности на глав администраций. Последним шагом в этом наступлении стало законодательное закрепление права Президента отстранять губернаторов от исполнения обязанностей.
Не менее жестко выстраивает отношения центральная власть с «домашней группой». Многочисленные процессы «олигархов» являются сигналами того, что горизонтальные переговоры с центральной властью тоже будут вестись с позиции презумпции виновности. Таким образом, презумпция виновности гарантирует власть от посягательств изнутри, а демократические процедуры – от критики извне. Такая ситуация сложилась к началу текущего столетия. Однако внешнеполитические факторы привели к тому, что сама демократическая процедура перестала быть насущно важной, превращается в отвлеченный ритуал. Это и проявилось на думских выборах.
Идея, что на выборах необходима не просто победа, а победа с определенным процентным соотношением, что не закреплено никакими нормативными актами, говорит об ином смысле выборов, отличном от номинального смысла. Новый смысл достаточно очевиден: продемонстрировать степень «управляемости территорией» и лояльность к Русской власти. Эти параметры приводят к тому, что «административный ресурс», о котором уже столько говорили, приобретает новое качество. Он становится основной формой политической активности реальных политических субъектов региона.